Галина Николаевна Щербакова 7 страница

На лавочку, где Саша ее ждал, присел худой человек с большой черной собакой. Собака бегала по своим делам, а человек смотрел на нее и молчал.

– Сколько вам лет? – вдруг спросил он Сашу.

– Семнадцать, – ответил Саша.

– Я так и думал, – сказал человек. – Мучительное время. Верно?

– Верно, – ответил Саша.

– Самое трудное в жизни. Время первых вопросов, на которые нет ответов… Потом их будет больше… И к этому привыкнешь, но в первый раз это мучительно – не получить отгадки. Вы не рассердитесь на жизнь за это?

– Я буду искать отгадку, – сказал Саша.

– Естественно, – сказал человек. – Все ищут… Зачем живешь? Что в конце концов Галина Николаевна Щербакова 7 страница зачтется? То, что делаешь, или то, что нет? Активность или пассивность? Терпение или сопротивление? Награды или порицания?

Саша молчал.

– Мне нравится, что вы молчите. Что не пытаетесь мне доказать, что награды выше, как кричит мой сын… Он ваш ровесник. Это уж совсем глупо! Выше всего все-таки вера в то, что я был на земле не зря, а я вот именно в этом засомневался… Сам засомневался… Потому что оказалось, что нет у меня ничего и никого, кроме моей собаки… Каков итог? Я просто-напросто собачий поводырь… И все!

Странное свойство закрытых помещений: Оксана Михайловна вдруг поняла, что, загнанная в Галина Николаевна Щербакова 7 страница четыре стены, она просто вынуждена избавиться от каких-то тяготивших ее мыслей, иначе ей не хватит воздуху.

Например, от мыслей о замужестве. В конце концов она всегда знала – да так и было на самом деле – не ею пренебрегли, а она трижды отказалась от возможности выйти замуж. Она не захотела! Но в этом запертом кабинете пришла элементарная, как мяуканье кошки, мысль: будь у нее кто-то дома – муж, сын, дочь, – они бы кинулись ее искать. Они бродили бы вокруг школы, они бы звали, кричали. А теперь она могла здесь остаться на сутки, двое, год – никто не спохватится, никто не позвонит в милицию Галина Николаевна Щербакова 7 страница.

Она возмутилась таким своим мыслям. Чепуха! Целая школа у нее на плечах, да случись с ней что-нибудь…

Случилось…

У кого-то хватило ненависти ее запереть.

Господи! Пошли мне маленькую любовь, которая открыла бы двери.

Глупости! Глупости! Глупости! Никакой любви ей на надо. Ей нужен элементарный ключ. И она стал, рыться во всех шкафах и ящиках, она искала – хотя знала, его нет. Находя какие-то ключи, даже с виду совсем другие, она зачем-то вставляла их замочную скважину, пытаясь что-то сделать. И то что она пробовала открыть большую дверь маленьким ключом от ящика письменного стола, вся Галина Николаевна Щербакова 7 страница нелепость этого действа вдруг так сдавила сердце, что показалось – умирает. Тогда она села в кресло и стала дышать по системе, чтобы легче было шевелиться бедному сердцу.



Темнеть стало быстро, а тут еще эти шторы, которые она не раздвигала, уверенная, что ее окно под наблюдением. Твердо решила: не проявит слабости на виду, лучше она сдохнет в этом кресле, чем выставится в окне и все поймут, что она заперта на своем втором этаже.

Заперта ненавистью.

Марина бегала по городу.

В беге не было логики, она не знала, куда бежать, к кому. Примчалась к Шурке, позвонила в дверь, Шуркина мать открыла ей и Галина Николаевна Щербакова 7 страница сказала, что понятия не имеет, ни где Мишка, ни где ее собственная дочь. Но если их нет двоих, может, у них какое-нибудь мероприятие?

Марина прошла мимо лавочки, на которой сидели мужчина и мальчик. Они говорили о чем-то, а неподалеку гуляла большая черная собака.

Марина прибежала к школе, но та была темной. Все-таки она обежала ее кругом и увидела, как собирается к отъезду цирк.

Тогда она побежала домой к Оксане Михайловне. И звонила, звонила в дверь… Но ей не открыли.

В кабинете стало совсем темно. Между темнотой и количеством воздуха обнаружилась странная зависимость. Чем темнее становилось, тем и разреженней Галина Николаевна Щербакова 7 страница был воздух.

Требовалось открыть фрамугу.

Скрючившись от боли в груди, Оксана Михайловна добрела до подоконника. Во дворе цирка горели мощные лампы, потому что сборы продолжались.

Как это по законам физики? Из темноты светлое видится хорошо, но из светлого в темноте ничего не увидишь. Они не увидят ее на подоконнике на своем освещенном дворе.

Оксана Михайловна просто легла грудью на холодный подоконник, испытывая облегчение от этой глупой позы, холода и вида живых действующих людей, которых вполне можно позвать, если открыть окно. Позвать и сказать, что случилось недоразумение, захлопнулась дверь. И они, люди, придут с топором или ломиком Галина Николаевна Щербакова 7 страница, ковырнут разок – и она выйдет, смеясь.

«А я уж приготовилась тут ночевать!»

И будет это красиво и небрежно, и этот мальчишка увидит, как она весела и спокойна.

Она уже потянулась к шпингалету и отпрянула.

Все ее существо воспротивилось этому. Ну не могла она это сделать. Не могла! Не могла она кричать с подоконника. Она уважала себя и хотела уважать дальше, а это отбросило бы ее назад, в то мучительное время, когда она не знала, как жить и как быть. На долю ее поколения досталось крушение иллюзий и авторитетов, все разламывалось до кирпичей, и надо было иметь силу восстановить себя самое Галина Николаевна Щербакова 7 страница из этой разрухи. Она восстановила. Из всех человеческих добродетелей она взяла силу. Она ногой отпихнула всякие там женские фигли-мигли. Сила, здоровье, ум, чистоплотность, порядочность – это что, мало? Это золотого качества доспехи. И они ее не подводили. И чтобы теперь она вопила с подоконника, как какая-нибудь трусливая баба? Нет!

Она продолжала нелепо лежать, почти касаясь лбом окна, но ей стало легче.

Завтра – никаких репрессий. Она просто пригласит его и спросит: «Ну, скажи, ты доволен?»

Она хочет увидеть на его лице не раскаяние – оно ей не нужно. Она хочет увидеть поражение.

«Людей, – скажет она ему, – не сламливали застенки на долгие Галина Николаевна Щербакова 7 страница годы, а ты хотел победить меня за одну ночь?»

Но тут снова заломило в боку, потому что получалось – она признавала, что наказана им, но ведь наказание подразумевает вину. А вины не было…

Снова она вспоминала прошедший день и всю жизнь.

Хорошая была жизнь. Чистая и ясная.

И день был нормальный.

Немного испорчен туфлями на низком каблуке и этой выходкой Одинцовой. Девочка из истеричек. Оксане Михайловне ее мать говорила, как Шура стала ненавидеть отца после суда. Собственно, именно это и позволило Оксане Михайловне привести пример с прорабом. Если бы она знала, что девочка продолжает любить отца, она никогда бы не Галина Николаевна Щербакова 7 страница решилась коснуться этой темы. Просто у девочки дурной характер, а от него хамство. И было направлено это хамство не против Оксаны Михайловны, а против Ирочки, которая, надо признать, некстати завела этот разговор о генетическом коде.

Кстати, есть он на самом деле или все-таки верно то, как ее учили: первопричинны и определяющи только условия существования и воспитание? Доказательство тому – всякие Маугли. По коду-то они человеки, по воспитанию – звери. И воспитание оказалось сильней.

Вот она сама себя воспитала и сотворила, как любимый ею в молодости Базаров.

Странно, Тургенева она не любила. Базаров же… Он ей дал все.

Погасли Галина Николаевна Щербакова 7 страница две из четырех больших ламп, освещающих конюшенный двор.

Оксана Михайловна испугалась так, как не пугалась никогда в жизни.

Эти чужие, неприятные ей изначально люди были сейчас нужны хотя бы в виде пейзажа за окном. Они были возможностью выхода, в котором она не нуждалась, но ведь горят на всякий случай слова «выход здесь» в кинотеатрах, театрах, других общественных местах. Простое психологическое утешение, но оно нужно. Вот и ей эти люди нужны просто так… Чтоб смотреть на них, лежа грудью на подоконнике.

А Шурка в это время сидела на крыльце школы. Она решала вопрос, выпускать ей Оксану или подержать еще. Она Галина Николаевна Щербакова 7 страница крутила ключ на пальце и представляла будущий с ней разговор.

– Можете меня исключать, – скажет ей Шурка. – Я все равно не приду больше в вашу школу.

Она уже пошла к двери, как увидела – или ей показалось? – по улице неровно, будто пьяный, прошел Мишка.

– Мишка! – закричала она.

А он – или не он? – рванул куда-то в сторону, как будто она сделала ему больно.

– Мишка!– неуверенно позвала она еще раз.

А Мишка бежал умирать. Он искал в городе место, подходящее для этого. Он не знал, как умрет… Но знал: место, для этого предназначенное, узнает сразу. Остальное же произойдет само собой. Он обежал Галина Николаевна Щербакова 7 страница полгорода, ныряя в тупики и подворотни, но не находил места для своей смерти. Он выскочил к школе случайно, даже удивился, увидев ее, и тут услышал Шуркин голос. Пришлось просто прыгнуть в кусты и потом замереть, пока она пробегала мимо. Почему она ночью возле школы? И это была первая посторонняя мысль, пришедшая ему в голову. Он тут же отбросил ее прочь – ненужную, неважную, но она на брюхе тихо подползла обратно: все-таки чего она торчит возле школы? «Не мое это дело! – закричал на ползающую мысль Мишка. – Не мое дело! И все». Но с толку был сбит… Он смотрел из кустов Галина Николаевна Щербакова 7 страница на темный куб школы, освещенный с одной стороны лампами, горящими на цирковом дворе. «Все еще собираются…»– подумал он. Это была вторая посторонняя мысль. Он вспомнил Сашу. Ему хотелось его ненавидеть, но это не получалось. «Пусть живет!» – подумал Мишка вяло. И вообще он стал вялым, ему захотелось спать, и он вдруг сообразил, что, наверное, эти вот кусты возле школы и есть место его смерти и этот смаривающий его сон – просто приближение ее. Значит, все случится, как он хотел?

Саша пришел в цирк к самому концу сборов. Машины с животными вот-вот должны были уехать к поезду. Рабочие выключали свет.

– Проверьте все, чтоб Галина Николаевна Щербакова 7 страница ничего не забыли! – сказал директор.

Последней невыключенной лампой стали обшаривать двор. В какую-то секунду слепящий луч скользнул по стене школы, мазнул по окнам, и Саша увидел на подоконнике второго этажа женскую фигуру.

– Стоп! – закричал он, удерживая свет.

Но луч ушел дальше… Окно стало темным, но не сошел же он с ума? Видел же он женщину! Саша подошел близко к школе и стал всматриваться в стекла и нашел-таки распятую фигуру. Женщина слабо шевелила рукой, как будто то ли звала, то ли прощалась.

Итак, Базаров…

Оксана Михайловна заставляла себя думать о нем.

Сильный, красивый человек.

Спал на гвоздях… Нет Галина Николаевна Щербакова 7 страница, это не он… Кто же спал на гвоздях? Она не могла вспомнить и, мучаясь от этого, неожиданно подумала о том, что спать на гвоздях глупо. Это все равно, что есть битое стекло. Трюк, не больше. Трюк, лишенный человеческого смысла. Потому что нормальный, обыкновенный человек не спит на гвоздях… Нормальному обыкновенному нужно все нормальное и обыкновенное.

Она запуталась.

И тут как раз стали гаснуть лампы.

Она вскочила на подоконник быстро, как взлетела. Она ухватила фрамугу за ручку и тут вдруг поняла, что у нее не хватит сил открыть. Фрамуга была тугая, Оксана Михайловна сама потребовала прокладок, чтоб не просачивался Галина Николаевна Щербакова 7 страница в ее кабинет этот конюший воздух. Как же хотела она почувствовать его сейчас. Но фрамуга не поддавалась, и от сознания бессилия и безысходности Оксана Михайловна ощутила: ей не пережить это испытание ненавистью. Она оказалась слабая… Она хлестала себя ледяным душем… А надо было спать на гвоздях, как Рахметов… Вспомнила, наконец.

Последняя лампа шарила по двору цирка, а потом ослепила ее.

Ей показалось, что она нага…

Ей показалось, что сейчас все, весь мир разглядывает ее голую…

Ей показалось, что луч остался на ней навсегда, что он ее приколол к стеклу навечно. Как пойманную бабочку.

И она слабо шевельнула Галина Николаевна Щербакова 7 страница руками.

…Саша подошел к школе и увидел на крыльце Шурку.

Она была живая и здоровая и вертела в руке ключ.

Он тут же все понял. Кто заперт в школе. Кем заперт. Понял, что будет дальше. Шурка сейчас откроет Оксану Михайловну, бросит ей под ноги ключ. И гордо уйдет. Народная мстительница.

Он просто видел, как она уйдет, сжав в зубах кончик воротника, как она не повернет головы, как ни словечка не скажет… И с этого ее ухода пойдет какая-то другая Шуркина жизнь, в которой счет будет вестись от этого висящего у нее на пальце ключа.

И тогда он взял у Шурки Галина Николаевна Щербакова 7 страница ключ.

– А может, пусть посидит еще? – сказала Шурка.

– Пусть идет на волю, – ответил Саша.

– Хочешь быть хорошим? – спросила Шурка. – Я бы ее вообще никогда не выпустила.

– А сама пришла, – засмеялся Саша. – Иди, иди… я сейчас…

– Ладно, – безразлично согласилась Шурка. – Открывай. Премию получишь…

– Я именно за ней…

Саша бежал по школьному коридору.

– Вы где? Вы где? – спрашивал он.

Это было против всех законов акустики, но Оксана Михайловна услышала, как входили в школу. Прежде радости она почувствовала необходимость принять надлежащий вид. Почему ее слабость так часто бывает связана с подоконником? Вот и сейчас ей надо вниз, на пол, скорее, скорее, раньше Галина Николаевна Щербакова 7 страница, чем откроется дверь. Но не было сил. И она выглядела, как потерпевшая поражение идиотка. И столь сильно было в ней желание победить ситуацию, что она просто прыгнула. Тяжело, не глядя.

В какую-то секунду ей показалось, что она разбилась, рассыпалась на части. Но потом поняла, что цела, что даже приземлилась на ноги, что загремела и рассыпалась стеклом и железками красивая лампа, что на столе. То, что вещь тяжелая, металлическая оказалась менее крепкой, чем она сама, даже успокоило. И Оксана Михайловна медленно дошла до кресла и взялась за его спинку и уже почти спокойно ждала, как поворачивается ключ в ее Галина Николаевна Щербакова 7 страница замке.

В дверях появился Саша.

– Выпускаю! – звонко сказал он.

Оксана Михайловна испытала восторг. Не от свободы, не от открытой двери. От силы своего ума и проницательности. Она же знала, знала, что это он наблюдал за ней со двора, не начнет ли она вопить и бить стекла. Она не начала. Правда, в конце концов она полезла на подоконник – открыть фрамугу. Не больше.

– Ну и что? – спросила Оксана Михайловна. – Ты делаешь это в каждой новой школе или именно я вызвала особые чувства?

– Именно вы, – твердо сказал Саша.

– А ты знаешь, я догадывалась, что это ты, – засмеялась Оксана Михайловна. – Я даже когда Галина Николаевна Щербакова 7 страница полезла открывать фрамугу, решила, что ты подсматриваешь за мной…

– Я вас увидел и понял, что был не прав, – все так же звонко сказал Саша.

Ему было ее жалко: как она закаменело стоит у кресла. Не женщина – скульптура.

– Даже застенки…

Дались ей эти застенки! Оксана Михайловна рассердилась на себя за то, что ведет высокий разговор с ничтожеством. Что он знает про застенки, это цирковое пугало?

– Про застенки я не подумал, – сказал Саша. – Простите меня, дурака.

– Нет, – сказала Оксана Михайловна, – как ты понимаешь, ни о каком прощении не может быть и речи.

– Я пошел, – ответил Саша. – До свидания.

И он Галина Николаевна Щербакова 7 страница ушел. Просто повернулся и ушел. Представилось: завтра об этом узнает вся школа.

Как ее заперли. Как держали и выжидали, как рассчитывали на ее слабость. Что-то надо было делать, но не просить же его молчать?

– Постой! – закричала Оксана Михайловна.

Она догнала его в коридоре. Здесь было светлее от полной яркой луны. Лицо у мальчишки было серебряным, и в какой-то момент знакомое сладкое удушье подкатило к горлу. Оксана Михайловна подумала: он меня не запирал. Он открыл дверь, а не закрыл. И мальчик смотрел на нее именно так, как незапиравший.

– Не сердитесь, Оксана Михайловна, – тихо сказал он. – Я дурак. Ну, дурак Галина Николаевна Щербакова 7 страница и все.

– Ненавижу дураков! – прошептала Оксана Михайловна. – Ненавижу!

Кончился эффект луны. Кончилось сладкое удушье.

– Завтра утром ты придешь с родителями… И имей в виду, последний день в нашей школе может стать последним днем в школе вообще… Есть вещи…

Он уходил. Боже, как ей хотелось его ударить, у нее даже руки зачесались. Ударить, и успокоиться, и выбросить вон эту историю, и пусть катится он ко всем чертям со своим цирком.

– Ударьте меня, если хотите, – вдруг услышала она.

Саша остановился и ждал ее.

Ну, уж нет! Человеку могут прийти в голову любые мысли, настоящий человек знает, какие надо изгонять.

– Это Галина Николаевна Щербакова 7 страница был бы для тебя слишком легкий выход! – сказала Оксана Михайловна. – Слишком.

Теперь уходила она. Прямая, как у балерины, спина. Четкий шаг – и какая-то бесстрашная безнадежность.

Саша нашел Шурку у школьной ограды. Она грызла ветку.

– Что-то ты долго ее спасал, – сказала она. – Целовались, что ли? Все-таки надо было ее подержать до утра.

Саша уводил Шурку от школы. Шурка шла покорно, равнодушно, и только одно ее слегка тревожило: вдруг Саша опять начнет ей задавать вопросы про то. Она приготовила ответ: «Меня от любви тошнит». И пусть он обидится на нее на всю оставшуюся жизнь. Как говорят в Галина Николаевна Щербакова 7 страница кино. Но он не задавал ей никаких вопросов. Он был счастлив, что нашел ее, что нашел так вовремя, что прошло ощущение семечек в ладони, что он доведет ее домой и отпустит, и ничего не скажет, потому что ответ он и так знает. Но этот печальный для него ответ – он все равно не окончательный, потому что впереди – жизнь, время, А главное – он ей нужен, хотя она еще этого не знает. И была в нем такая вера в будущее и в то, что в конце концов Шурка откликнется, что он засмеялся.

– Радуешься, что хороший? – вдруг зло спросила Шурка.

Саша опешил.

– Я не хороший Галина Николаевна Щербакова 7 страница, – ответил он тихо.

– Ты исусик! – закричала Шурка. – Ну пройди по газону! Ну плюнь в общественном месте! Ну заматерись! Что ты всех спасаешь, всем помогаешь? И ее! И меня! Что ты за это ждешь взамен? Ведь не задаром? Сейчас задаром и прыщ не вскочит.

И она пошла вперед быстро, быстро, будто боясь, что Саша ей что-то скажет, остановит, и тогда, тогда она его просто ударит.

Саша не подозревал, что сейчас в течение получаса его мысленно били две женщины, совсем молодая и совсем немолодая.

…Он вспомнил, как хоронили униформиста Володю. Хоронили по первому разряду. Это Саша сейчас знает такое выражение, а Галина Николаевна Щербакова 7 страница тогда он просто видел грандиозное театральное зрелище с главным героем, который лежал в цветах. Герою отдавали почести, как народному артисту, а он всего ничего – расстилал малиновый ковер. Говорили много, горячо, но Саша был ребенком, многого не понимал.

Он был очень маленьким. Он все понял не так и решил стать плохим.

…Он изрезал ножом сиденье в новой машине главного режиссера.

…Он выпустил из клетки дрессированных собак. Они не разбегались, а жались к прутьям, и он разгонял их палкой.

…Он бросил в варенье, которое варила Марта, кусок импортного мыла. Было зрелище и был запах.

Марта спросила:

– Ну скажи, что Галина Николаевна Щербакова 7 страница с тобой? Нет мыла, нет варенья, от этого тебе лучше?

Как-то ночью он не выдержал и признался.

– Я хочу жить долго, – сказал он ей. – Я хочу быть плохим.

Марта думала, что сказать. И сказала так:

– А вдруг ты будешь жить и плохо и мало?

– Не хочу мало! – заплакал он.

– Нет! – сказала она. – Каждый день у человека может быть последним. Так зачем же его обгаживать? Я вот делаю пакость, и умираю, и останусь в памяти вот этой своей пакостью… Меня уже нет… А пакость осталась! Так что не морочь голову. Живи, как хороший.

Но сейчас ему снова захотелось пакости Галина Николаевна Щербакова 7 страница: шарахнуть камнем по окнам Шуркиного дома, и пусть выскочат из своих чистых и нечистых постелей чистые и нечистые люди, и пусть они испугаются и подумают, что война, и кинутся к самому дорогому, что надо спасти, а некоторые выяснят – нечего спасать, нечего выносить на сердце, и, убедившись, что не война, вернутся в свои постели с этой мыслью что нечего… Интересно, удивятся они этому! Или обрадуются своей голости?

В такси Оксана Михайловна разрыдалась. Ее как прорвало. Она тихо взвизгивала от слез, размазывая их, слизывая, но даже в ушах было мокро. Он остро чувствовала себя одинокой, старой, нелюбимой. Она поняла, что несчастлива Галина Николаевна Щербакова 7 страница, несчастлива не по какому-то примитивно житейскому счету, а до самой глубины. Каждая клетка в ней одинока и несчастлива. Перестать бы им, идиоткам клеткам, делиться, что ли? Перестать бы Оксане жить, потому что – зачем? Ну кому она нужна? Кому? Никто ее не спасал. Никто. Заперли и выпустили. Захотели – то, захотели – другое. Оксана Михайловна даже вскрикнула в слезах, на что молчавший до сих пор шофер не выдержал, спросил:

– Умер, что ли, кто? – И добавил: – Это бывает…

Ей хотелось ответить: «Я. Я умерла».

Потом она вдруг решила вернуться, найти мальчишку и спросить, за что он ее так ненавидит? Она вспомнила его лицо в Галина Николаевна Щербакова 7 страница коридоре: в нем не было ненависти.

Не было!

И тут начиналась неясность и путаница.

Оксана Михайловна, поняв, что клетки продолжают делиться несмотря ни на что, с присвистом вздохнула и стала создавать ясность. Она складывала прошедшую ситуацию из кубиков, как в детской игре: «А теперь ищем, кто у нас взял ключ?» «А кому удобнее всего было взять, как не цирку?»

Невиноватое лицо мальчика в коридоре – актерская маска. Он же сам сказал ей: «Выпускаю».

Оксана Михайловна восстанавливала себя, возрождая свою ненависть. Ничего, крепкий оказался стерженек.

Из такси вышла вполне пришедшая в себя женщина. Она твердо знала, что будет делать завтра Галина Николаевна Щербакова 7 страница, послезавтра и всегда. Было бы грубой ошибкой жалеть ее кому бы то ни было.

Ира смотрела в потолок. Мама села рядом и поцеловала ее в лоб.

– Ну? – сказала она. – Тебя так расстроил этот мальчик? Ты не переживай: вы сейчас в таком возрасте, что это почти неизбежно… Первая выпивка… Первый поцелуй… Первая любовь… Первая нелюбовь. – Мама засмеялась. – А тут все совпало? Да?

– Ничего ты не знаешь, – прошептала Ира. – Ничего!

– Совсем, совсем ничего? – засмеялась мама. – И он в тебя не влюблен? И он не из-за тебя напился?

– Я его ненавижу! – заплакала Ира.

– Пройдет! – радостно сказала мама.

– Нет! – закричала Ира. – Нет! – И Галина Николаевна Щербакова 7 страница, захлебываясь, торопясь, она стала рассказывать матери про сегодняшний день, про то, как бросала в нее Шурка книгами, как ее за это выгнали с уроков (так она сказала маме), и за ней пошел из солидарности этот, ну, из цирка…

– А! – сказала мама. – А!

– Что «а»? – кричала Ира. – Что? Я его тоже ненавижу!

– И это пройдет! – тихо сказала мама. – Знаешь, доченька, все-таки лучше иметь несчастливой первую любовь, чем последнюю… Сейчас ты с этим не согласишься, но хоть запомни, что я тебе сказала.

– Я тебе не сказала самого главного, – твердо сказала Ира. – Только не падай в обморок.

Мама Галина Николаевна Щербакова 7 страница в обморок не упала. Она принесла Ире горячего чаю и полтаблетки седуксена. Она укрыла ее теплым одеялом.

– Не говори папе, – прошептала Ира, успокоенная и счастливая оттого, что мама держит ее голову, как в детстве, когда у Иры была температура и мама поила Иру липовым чаем. Оттого, что сказанное оказалось отрезанным. От ощущения полной защиты…

– Ничего не будет? – пробормотала она, уже засыпая.

– Ничего, – сказала мама. – Спи. Я с тобой. Я всегда с тобой. И ничего не бойся.

Потом мама ушла на кухню и закурила после семнадцатилетнего перерыва. Она бросила курить, когда забеременела Ирочкой. Игорю она ничего не расскажет… Не поймет... И испугается… А Галина Николаевна Щербакова 7 страница мальчишка? Не болтлив ли он? Не начнет ли завтра бахвалиться? Вряд ли… Да ему и не поверят… Ирочка вне подозрений. Ни одной с ней проблемы до сегодняшнего дня не было… Ни одной…

– Ты куришь? – вскричал Игорь Николаевич, входя в кухню.

– Нет, – ответила мама. – Я выдуваю мыльные пузыри… Ну, закурила… Ну, и что? Имею право…

– У нас девочки, – почему-то с важностью сказал Игорь Николаевич.

– Большая новость, – невесело засмеялась мама.

Из дневника Лены Шубниковой

Это Оксана! Я поняла… Я вычислила по ее торжественному выражению лица. Она так нежно сказала:

– Посмотрите, цирк уезжает!

И я поняла: она сделала в Галина Николаевна Щербакова 7 страница десятом какую-то гадость. Я стала приставать к учителям, но те ничего не знают, кроме того, что в десятом «ненормальное возбуждение». Я спросила Оксану прямо:

– Что случилось?

Она вознесла к потолку брови и тем же нежным голосом ответила:

– В десятом? Одинцова проявила сущность… Не знаю, почему мы все так радовались, что она вернулась в школу. (Радовалась А. С.) Она ведь хулиганка…

Я узнала, что там было.

Ну что ж, дорогая Оксана Михайловна, я, кажется, уже созрела. Мне есть что вам сказать.

Я вам скажу это завтра.

Детей надо защищать, даже если они взрослые.parbulos! Позволяйте детям быть самими собой! Не ломайте Галина Николаевна Щербакова 7 страница им душу! Вот что это значит…

Оксана Михайловна! Берегитесь! Иду на вы…

Я сказала Володе, что мне уже двадцать два года. Он ответил, что догонит…

Мишка видел, как стояла у ограды Шурка. Потом он видел, как пришел к ней Саша. Потом, как ловила такси Оксана Михайловна. Он не понимал, почему они оказались все вместе поздно вечером в школе. Но это ему не понравилось. Ему даже спать расхотелось, так ему это не понравилось. Ему показалось, что все они против него. И для этого они все тут. Даже Шурка, оказывается. Подруга детства! Таскается ночью с циркачом. А он что, нарочно Галина Николаевна Щербакова 7 страница сюда приехал, чтоб девчонки за ним бегали? Так за это можно ведь и по морде!

…В больнице его учили драться. Объясняли, что ему, плохо видящему, это необходимей, чем кому другому. Показывали приемы. Нечто сборное из самбо, дзюдо, каратэ и других видов драки. Только без нежностей и правил. «Потому что если нападают на слепого, то закон всегда будет на его стороне…»

Вообще ему хорошо объяснили права слепого. На всякий случай, вдруг ему лечение не поможет.

Сейчас в нем после пережитого у Иры, вина, бега, сонливости просыпалась какая-то грубая и слепая сила. Она разворачивала плечи, наливала мускулы, тяжелила кулаки. Хорошо бы Галина Николаевна Щербакова 7 страница завернуть сейчас этому Саше руку за спину и давить, давить, пока не начнет он кричать дурным голосом, а потом отпустить, и дать вздохнуть, и тут же легонько, шутя двинуть ему в солнечное сплетение.

Наверное, он тоже кое-что умеет, все-таки циркач… Но он не знает правил слепого.

Мишка даже сглотнул горько-соленую слюну, четко и ясно поняв, что ему надо делать. Не умирать же, черт возьми, когда они все живые. И разгуливают ночью и на такси разъезжают. Мишка длинно выругался, отломал гвоздистую доску от забора и пошел в ночь…

Саша вернулся в гостиницу, а в номере Галина Николаевна Щербакова 7 страница у них сидела худенькая измученная женщина.

– Ну, вот, один нашелся! – сказала Марта. – Значит, где-то есть и другой… Это мама Миши Катаева, – пояснила она Саше.

Саша хотел сказать, что он не видел Мишки, но женщина вся засветилась, вскочила и сказала, что, слава богу, значит, и Мишенька уже дома, она это чувствует. И пусть ее простят за беспокойство.

– Проводи, – тихо сказала Марта Саше.

Женщина стала сопротивляться, но Марта прикрикнула на нее.

Саша едва поспевал за Мариной.

– Дайте мне руку, – сказал ей Саша.

– Что ты! – засмеялась Марина. – Я не умею ходить за руку! Ты, пожалуйста, вернись… А то потом мне придется идти тебя Галина Николаевна Щербакова 7 страница провожать… Так и будем…

Он ей мешал. Он мешал ей думать о сыне. О том, что тот уже дома и завис над перилами балкона, дожидаючись… «Ну, ты даешь, мам… – скажет он ей. – Я уже в милицию хотел звонить».

«И я хотела», – скажет она. И они уткнутся друг в друга лбами и запричитают: «Мирись, мирись, мирись и больше не дерись, если будешь драться…» Марина тихонько засмеялась.

– Что вы говорите? – спросил Саша.

– Ах ты, господи! – в сердцах сказала Марина. – Иди же ты домой!

Саша остановился. Было в голосе этой маленькой женщины что-то… Какое-то неприятие его, она даже на Галина Николаевна Щербакова 7 страница секунду стала похожа на Оксану Михайловну, когда та сказала ему. «Ненавижу дураков! Ненавижу!»

Он действительно дурак… Он сегодня все время навязывается… Всем… Его гонят, а он идет…

Что это с ним? Он ничего не понимает… Он как слепой среди зрячих… Он натыкается на людей, точно на вкопанные стылые столбы… Но ведь безнадежно обвинять людей в том, что они у тебя на дороге… Может, это ты у них? Тогда уйди в сторону! Ты просто пень, о который разбиваются колени. Уйти с дороги просто порядочно… Слышишь? Порядочно…

Марина же убегала. Сейчас она думала, что перила их балкона давно надо было укрепить. Они дрожат Галина Николаевна Щербакова 7 страница и звенят, когда она, вешая белье, опирается на них… А Мишенька теперь такой тяжелый… Господи ты, боже мой! Перила!

Она так испугалась воображаемой беды, что проскочила в десяти метрах от вышедшего из переулка Мишки.

Мишка тоже ничего не замечал вокруг, потому что шел и думал: «Эх вы! Все! Кто вы такие есть? Чего вы все хотите? Разве вы люди? Разве вы понимаете друг друга?»

Обида, горькая, соленая, затопила Мишку… Как же можно жить, если так плохо? И кто бы ему объяснил, зачем жить, если жить не хочется? И ничего нельзя изменить?

– Привет! – услышал он.

Саша стоял посреди улицы Галина Николаевна Щербакова 7 страница, открытый, хорошо освещенный, безоружный, стоял и будто ждал…

– Ты! – сказал Мишка, сжимая палку. – Ты… Ты сам пришел…

«Какой я кретин!» – подумал он, но эта мысль была очень слабой, какой-то худосочной. Она не шла ни в какое сравнение с той, что вся воплощалась в сжимаемой руке: врага надо убивать. А этот – напротив – враг… Все из-за него. Фокусник! Маэстро!

– Я тебя ненавижу! – сказал Мишка.

Они сговорились его ненавидеть, подумал Саша. С этим же ничего нельзя поделать! Ничего! Он смотрел прямо в глаза Мишке, пытаясь понять степень своей вины.

Дата добавления: 2015-09-29; просмотров: 2 | Нарушение авторских прав


documentbchsnsr.html
documentbchsvcz.html
documentbchtcnh.html
documentbchtjxp.html
documentbchtrhx.html
Документ Галина Николаевна Щербакова 7 страница